Неточные совпадения
«Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется, была,
И я
любила вас; и что же?
Что в сердце вашем я нашла?
Какой ответ? одну суровость.
Не правда ль? Вам была не новость
Смиренной
девочки любовь?
И нынче — Боже! — стынет кровь,
Как только вспомню взгляд холодный
И эту проповедь… Но вас
Я не виню: в тот страшный час
Вы поступили благородно,
Вы были правы предо мной.
Я благодарна всей душой…
Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой
девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство? Вера меня
любит больше, чем княжна Мери будет
любить когда-нибудь; если б она мне казалась непобедимой красавицей, то, может быть, я бы завлекся трудностью предприятия…
Она больная такая
девочка была, — продолжал он, как бы опять вдруг задумываясь и потупившись, — совсем хворая; нищим
любила подавать и о монастыре все мечтала, и раз залилась слезами, когда мне об этом стала говорить; да, да… помню… очень помню.
«Еще к тетке обратилась! — думал он, — этого недоставало! Вижу, что ей жаль, что
любит, пожалуй… да этой любви можно, как товару на бирже, купить во столько-то времени, на столько-то внимания, угодливости… Не ворочусь, — угрюмо думал он. — Прошу покорно, Ольга,
девочка! по ниточке, бывало, ходила. Что с ней?»
Кроме того, в
девочке всё было еще ожидания, а Сережа был уже почти человек, и любимый человек; в нем уже боролись мысли, чувства; он понимал, он
любил, он судил ее, думала она, вспоминая его слова и взгляды.
Как она ни старалась, она не могла
любить эту
девочку, а притворяться в любви она не могла.
Клим нередко ощущал, что он тупеет от странных выходок Дронова, от его явной грубой лжи. Иногда ему казалось, что Дронов лжет только для того, чтоб издеваться над ним. Сверстников своих Дронов не
любил едва ли не больше, чем взрослых, особенно после того, как дети отказались играть с ним. В играх он обнаруживал много хитроумных выдумок, но был труслив и груб с
девочками, с Лидией — больше других. Презрительно называл ее цыганкой, щипал, старался свалить с ног так, чтоб ей было стыдно.
— Спасибо, милая, спасибо, добрая.
Люблю тебя. Непременно исполню.
Девочка на руках-то?
Настя, старшая
девочка, восьми уже лет, умела читать, а младший пузырь, семилетний мальчик Костя, очень
любил слушать, когда Настя ему читает.
— Что ваша совесть говорит вам? — начала пилить Бережкова, — как вы оправдали мое доверие? А еще говорите, что
любите меня и что я
люблю вас — как сына! А разве добрые дети так поступают? Я считала вас скромным, послушным, думала, что вы сбивать с толку бедную
девочку не станете, пустяков ей не будете болтать…
— Я вспомнила в самом деле одну глупость и когда-нибудь расскажу вам. Я была еще
девочкой. Вы увидите, что и у меня были и слезы, и трепет, и краска… et tout се que vous aimez tant! [и все, что вы так
любите! (фр.)] Но расскажу с тем, чтобы вы больше о любви, о страстях, о стонах и воплях не говорили. А теперь пойдемте к тетушкам.
Оно все состояло из небольшой земли, лежащей вплоть у города, от которого отделялось полем и слободой близ Волги, из пятидесяти душ крестьян, да из двух домов — одного каменного, оставленного и запущенного, и другого деревянного домика, выстроенного его отцом, и в этом-то домике и жила Татьяна Марковна с двумя, тоже двоюродными, внучками-сиротами,
девочками по седьмому и шестому году, оставленными ей двоюродной племянницей, которую она
любила, как дочь.
— Верно, влюблены в Марфеньку: недаром портрет пишете! Художники, как лекаря и попы, даром не
любят ничего делать. Пожалуй, не прочь и того… увлечь
девочку, сыграть какой-нибудь романчик, даже драму…
А теперь опасность была больше, чем тогда: в эти три года Вера Павловна, конечно, много развилась нравственно; тогда она была наполовину еще ребенок, теперь уже не то; чувство, ею внушаемое, уже не могло походить на шутливую привязанность к
девочке, которую
любишь и над которой улыбаешься в одно и то же время.
Одно существо поняло положение сироты; за ней была приставлена старушка няня, она одна просто и наивно
любила ребенка. Часто вечером, раздевая ее, она спрашивала: «Да что же это вы, моя барышня, такие печальные?»
Девочка бросалась к ней на шею и горько плакала, и старушка, заливаясь слезами и качая головой, уходила с подсвечником в руке.
Любочка не
любит ломаться при посторонних, и, когда кто-нибудь при гостях начинает целовать ее, она дуется и говорит, что терпеть не может нежностей; Катенька, напротив, при гостях всегда делается особенно нежна к Мими и
любит, обнявшись с какой-нибудь
девочкой, ходить по зале.
— Я?.. О да… Зося для меня была дороже жизни. До двенадцати лет я
любил ее как
девочку, а потом как женщину… Если бы я мог вернуть ее… Она погибнет, погибнет…
Мари чуть с ума не сошла от такого внезапного счастия; ей это даже и не грезилось; она стыдилась и радовалась, а главное, детям хотелось, особенно
девочкам, бегать к ней, чтобы передавать ей, что я ее
люблю и очень много о ней им говорю.
Старшему сыну Серафимы было уже четыре года, его звали Сережей. За ним следовали еще две девочки-погодки, то есть родившиеся через год одна после другой. Старшую звали Милочкой, младшую Катей. Как Серафима ни
любила мужа, но трехлетняя, почти без перерыва, беременность возмутила и ее.
Даже мисс Дудль благоволила к нему, и Стабровский
любил подшутить над нею по этому поводу, когда не было
девочек.
— По необходимости, Тарас Семеныч, по необходимости… А сам я больше всего простоту
люблю. Отдохнул у вас… Вот и с Устенькой вашей познакомился. Какая милая
девочка!
Вы все,
девочки, знаете, что я не
люблю денег, но я обираю мужчин, как только могу.
— С год уж ее не видала. Не
любит ко мне, старухе, учащать, скучает. Впрочем, должно быть, все с гусарами в амазонке ездит. Болтается
девочка, не читает ничего, ничего не
любит.
Мне сегодня пришло в голову, что самоотверженнейшая любовь — высочайший эгоизм, что высочайшее смирение, что кротость — страшная гордость, скрытая жесткость; мне самой делается страшно от этих мыслей, так, как, бывало, маленькой
девочкой я считала себя уродом, преступницей за то, что не могла
любить Глафиры Львовны и Алексея Абрамовича; что же мне делать, как оборониться от своих мыслей и зачем?
— Да девочке-то вы сахарцу дайте, — это оне у нас
любят!.. — подхватил Иван Дорофеев.
Он также
любил, чтобы у него рождались только мальчики, и женщинам, рождавших
девочек, угрожал даже штрафом.
Настасья Карповна была женщина самого веселого и кроткого нрава, вдова, бездетная, из бедных дворянок; голову имела круглую, седую, мягкие белые руки, мягкое лицо с крупными, добрыми чертами и несколько смешным, вздернутым носом; она благоговела перед Марфой Тимофеевной, и та ее очень
любила, хотя подтрунивала над ее нежным сердцем: она чувствовала слабость ко всем молодым людям и невольно краснела, как
девочка, от самой невинной шутки.
— Нет, моя
девочка, так нужно! А мы и издалека будем
любить тебя по-прежнему и станем молиться за тебя. Молись почаще и ты, чтобы Господь избавил тебя от соблазнов и испытаний, а если испытания когда-нибудь настанут, то чтобы Он даровал тебе силу устоять против греха.
— Успокойтесь, княгиня, я пошутил, — эта
девочка, которою я когда-то от скуки заинтересовался, кружит, как мне известно, головы многим из нашей молодежи, но не так серьезно, как вы рассказываете, относительно князя Василия. Впрочем, он молод и, быть может,
любит в первый раз.
— Ну, хорошо, моя
девочка, не надо кукол. А может быть, позвать к тебе Катю и Женечку? Ты ведь их так
любишь.
Вы в связи с
девочкой, которая там
любит вас; вы ее тоже
любите, в чем я, впрочем, сомневаюсь… но прекрасно!
Он
любил еще
девочку, большого ребенка.
Это история женщины, доведенной до отчаяния; ходившей с своею
девочкой, которую она считала еще ребенком, по холодным, грязным петербургским улицам и просившей милостыню; женщины, умиравшей потом целые месяцы в сыром подвале и которой отец отказывал в прощении до последней минуты ее жизни и только в последнюю минуту опомнившийся и прибежавший простить ее, но уже заставший один холодный труп вместо той, которую
любил больше всего на свете.
Раиса Павловна накинула на голову шаль, но медлила уходить, точно ожидая, что Луша ее остановит. Она, кажется, никогда еще не
любила так эту
девочку, как в эту минуту, когда она отвертывалась от нее совсем открыто, не давая себе труда хотя сколько-нибудь замаскировать свою ненависть.
— Мама! Мама! Ах, как хорошо тут, мама! — кричит ей мальчик и опять целуется с детьми, и хочется ему рассказать им поскорее про тех куколок за стеклом. — Кто вы, мальчики? Кто вы,
девочки? — спрашивает он, смеясь и
любя их.
— Еще
девочкой я
любила танцевать с лицеистами, приезжавшими в отпуск на праздники, они все были такие чистенькие, благовоспитанные, франтоватые, — отвечала она.
Девочка Маша, дочь смотрителя, которую он
любил встречать в больничном саду, теперь, когда он с улыбкой подходил к ней, чтобы погладить ее по головке, почему-то убегала от него.
Княжна Людмила, добрая, хорошая, скромная девушка, и не подозревала, какая буря подчас клокочет в душе ее «милой Тани», как называла она свою подругу-служанку, по-прежнему
любя ее всей душой, но вместе с тем находя совершенно естественным, что она не пользуется тем комфортом, которым окружала ее, княжну Людмилу, ее мать, и не выходит, как прежде, в гостиную, не обедает за одним столом, как бывало тогда, когда они были маленькими
девочками.
Обе
девочки, княжна Людмила и Таня,
любили прикладываться глазами к этим чистым прогалинам оконных стекол и любоваться меблировкой апартаментов, хотя лучшие вещи, как-то: бронза и штофная мебель были под чехлами, но, быть может, именно потому они казались детскому воображению еще красивее. Одним словом, дом в Луговом приобрел в их глазах почти сказочную таинственность.
— Не правда ли? Точно оранжерея. Бывало, я еще совсем маленькой
девочкой любила целые часы проводить в оранжерее.
— Больше тебе ничего не запрещено твоей религией? — вмешалась в разговор хорошенькая миниатюрная
девочка, удивительно похожая на белокурых ангелов, изображаемых на картинках, — а то я очень
люблю пирожные…
В лазарете были две фельдшерицы: одна из них, Вера Васильевна, — чудеснейшее и добрейшее существо, а другая, Мирра Андреевна, — придира и злючка. Насколько
девочки любили первую, настолько же ненавидели вторую.
—
Люблю ли я тебя? — вскричал он, — тебя — мою малюточку, мою
девочку, мою дочурку-джаным!..
Люблю ли я тебя? И ты можешь это спрашивать, злая крошка?
Я смутно почувствовала, что это друг настоящий, верный, что смеющаяся и мечтательная Ирочка — только фея и останется феей моих мыслей, а эту смешную, милую
девочку я точно давно уже
люблю и знаю, буду
любить долго, постоянно, всю жизнь, как
любила бы сестру, если б она была у меня.
Мольер. Моя
девочка… (Думает.) Теперь это не страшно. Я решился. (Подводит ее к распятию.) Поклянись, что
любишь меня.
Лагранж. Что гонит вас к несчастью? Ведь вы не
любите его. Вы —
девочка, а он…
Илья тоже привык к этим отношениям, да и все на дворе как-то не замечали их. Порой Илья и сам, по поручению товарища, крал что-нибудь из кухни или буфета и тащил в подвал к сапожнику. Ему нравилась смуглая и тонкая
девочка, такая же сирота, как сам он, а особенно нравилось, что она умеет жить одна и всё делает, как большая. Он
любил видеть, как она смеётся, и постоянно старался смешить Машу. А когда это не удавалось ему — Илья сердился и дразнил
девочку...
— Скоро уже
девочка взрастёт. Я спрашивала которых знакомых кухарок и других баб — нет ли места где для
девочки? Нет ей места, говорят… Говорят — продай!.. Так ей будет лучше… дадут ей денег и оденут… дадут и квартиру… Это бывает, бывает… Иной богатый, когда он уже станет хилым на тело да поганеньким и уже не
любят его бабы даром… то вот такой мерзюга покупает себе
девочку… Может, это и хорошо ей… а всё же противно должно быть сначала… Лучше бы без этого… Лучше уж жить ей голодной, да чистой, чем…
Я видела торжество злобы, а вы все еще считаете меня той
девочкой, которую вы купили и которая должна быть благодарна и
любить вас за ваши подарки.
Все быстрее и быстрее Анна катится по откосу вниз. «Как Анна ни старалась, она не могла
любить свою
девочку, а притворяться в любви она не могла». Всем существом, всею душою Анна уходит в свою хищную, противоестественно-самодовлеющую любовь. Она спрашивает...